Стругацкие

Сколько я помню своего отца, он постоянно собирал книги. В Союзе их было трудно достать, и он не давал мне макулатуру (да, я носил макулатуру в школу, как примерный пионер), чтобы обменивать ее на хорошие издания. Но постепенно библиотека росла.

Там было много всего, но более других в глаза бросалась полка с длинным рядом белых корешков с фамилией «Стругацкие». Это полка собиралась медленно, с любовью — так, чтобы все произведения были из одной серии одного издательства.

Очень долго я эти книги не трогал, потому что отец про них очень мало говорил. Я рос, и он подсовывал мне сначала Фенимора Купера и Жюля Верна, после Гарри Гаррисона и Эдгара Бэрроуза, а еще позже Энн МакКефри и Ника Перумова. В общем, много фантастики, действительно много. Уж такой у меня был папа.

И когда я, наконец, открыл первую книгу Стругацких и начал читать, я совсем не думал о фантастике. В самом деле, какая же это фантастика, если между планетами там особо никто не летает, неземных существ там нет (голованы, и те — собаки), а персонажи то и дело рассуждают о морали вместо того, чтобы действовать?

В то же время, авторы писали о таких вещах, которых в нашей реальности встретить негде — их не бывает. И я читал одну книгу за другой, и все думал: отчего они все время задаются вопросами социума? Каждый раз они беспощадно ставили читателя перед моральными дилеммами, которые просто немыслимы в сегодняшнем дне. Впрочем, иногда эти дилеммы были даже слишком современны и странно смотрелись в декорациях других планет.

И вот это заставило меня радикально изменить отношение к фантастике и вывело этот жанр на совершенно другой уровень. Фантастика перестала быть игрой воображения. Она стала способом сделать акцент на вещах, по-настоящему важных. Когда действие происходит в обстоятельствах, невозможных в окружающей действительности, поневоле понимаешь ряд вещей:

  • Декорации неважны, следовательно важно что-то другое.
  • Внимания заслуживают те качества и те проблемы героев, которые можно ассоциировать с собой.
  • Люди остаются людьми в любой системе координат — исторической, культурной, моральной и прочих.

По какой-то загадочной причине мне часто нравились евреи в произведениях Стругацких. Сразу приходят в голову Изя Кацман из «Града обреченного» и Валька Вайнгартен из «За миллиард лет до конца света». Именно у этих людей в состоянии выбитой из-под ног почвы оказывались наиболее жизнестойкая позиция и взгляд на вещи. И именно у этих персонажей я научился трезвости, адекватности приоритетов и некоторым ценностям.

Совсем недавно я, наконец, прочитал «Комментарии к пройденному» Бориса Стругацкого. Очень рекомендую тем, кому интересно творчество братьев и его исторический контекст. В моей голове связалось много ниточек, и нашлись ответы на вопросы, которые я себе даже не задавал ранее. Стало понятно, почему все это писалось, почему писалось именно так, отчего происходили переломы в сюжетах, и как следовало трактовать реалии произведений или мотивацию персонажей.

И вот теперь оба брата ушли, и стало окончательно ясно, что новых таких книг больше не будет. И страны, в которой жили Стругацкие, тоже больше нет, и мои дети станут читать их книги примерно так же, как я читал Жюля Верна — думая, что все это какое-то доисторическое. Но хочется верить, что даже мои дети все-таки смогут спроецировать что-то на себя и спросят себя «Каким мы должны быть сегодня, чтобы в будущем нашем было поменьше грязи и тупости?»